К. Мацан

— Ну вот те имена, которые мы в первой части программы обсуждали —архимандрит Зинон, Александр Соколов и можно других выдающихся современных иконописцев вспомнить — у них же наверняка богословское содержание и глубина, о котором мы говорим, не только в отсутствии ошибок заключается, не только в том, что они понимают, чего быть не должно и как нужно работать, а еще в каком-то личном осмыслении того, чем они занимаются. Вот как это явлено в их работах и что мы видим?

И. Языкова

— Безусловно, конечно. Ну, во-первых, я хочу сказать, что Александр Соколов автор самой, наверное, знаменитой современной иконы — «Неупиваемая Чаша». И он ее восстановил, ну просто написал заново, потому что сохранились от утраченной иконы только черно-белые фотографии. Ну и она была в таком там синодальном таком, реалистическом виде написана. И он практически ее переосмыслил заново, потому что иконография известная, но он подчеркнул именно такой евхаристический смысл. Потому что у нас она прославена как помогающая от пьянства, но на самом деле в ней гораздо более глубокий смысл, евхаристический — что вот в Чаше Младенец, что мы приобщаемся реально Плоти и Крови Господа.

А. Митрофанова

— То есть икона «Неупиваемая Чаша» — это образ Евхаристии.

И. Языкова

— Образ Евхаристии, безусловно. Или, например, отец Зинон, ну он просто богослов par excellence понимаете, это просто человек, который богословствует двадцать четыре часа в сутки. Вот сколько я его и в Мирожском монастыре, когда он там был, навещала, и в Гверстрони когда он жил, в скиту, так вот был у него такой эпизод, и потом Федоровский собор расписывал — он все время как бы размышляет. Вот сейчас он там, у него новый скит уже, где он строит храм —и он все время размышляет, вот почему так должно быть, почему так должно быть. И каждый раз он именно не пишет просто образ, он действительно через образ богословствует. Вот он, например, написал — такие изображения были, у нас они не были приняты, но с его легкой руки сейчас они пошли — в Федоровском соборе Санкт-Петербурга он написал распятие в хитоне. Вот ранние распятия были такие — не обнаженного Христа, только с повязкой набедренной, а в хитоне. И он говорит, что это большой смысл в этом. С одной стороны, обнаженность — это отданность, да, понятно, почему стали изображать. А с другой стороны, это и целомудрие. Это Он на кресте как Царь царей, Он на Кресте не только в униженном состоянии, но и в славном. И вот это вот соединить — униженность Христа, да, уничиженность и прославление, и Его будущее — вот он считает, так можно передать. И вот, понимаете, вот каждый образ им вот как бы осмысливается заново. То есть он не просто пишет икону, он, если хотите, именно у него богословие в красках. И точно также вот и у Александра Соколова было. Ведь хорошо копировать, когда ты копируешь устоявшиеся сюжеты. А например, вам нужно создать образ нового святого. Вот Александр Соколов, например, писал там, где служил его духовный отец — это маленькая деревня Пятница, Великодворье, сейчас эти две деревни вместе соединены — Петра Великодворского. Это священноисповедник, который 20 лет сидел, его выпустили, уже считали власти, что он должен умереть, он уже преклонного возраста, его отправили в какую-то деревню служить, он там еще 20 лет прослужил. Вот удивительный случай. И он собирал, такой человек был, собирал дивеевских матушек, которые жили у кого-то, да, там...

А. Митрофанова

— После закрытия Дивеевского монастыря, разорения, когда их выгнали.

И. Языкова

— Которые были старенькие, даже люди, у которых они жили, поумирали — и он их собирал, там три у него матушки жили. И даже один какой-то монах тоже престарелый. То есть человек был удивительный. Вот это духовный отец, то есть тот человек, который после Петра Великодворского служил там, был вот отец Анатолий Яковин, к сожалению, погибший в автокатастрофе в начале двухтысячных годов, он был духовным отцом вот четы, вообще всей семьи Соколовых. И когда вот отец Анатолий готовил к канонизации Петра вот этого, Великодворского, Александр Соколов написал его икону. Удивительная икона. Вот, казалось бы, да, просто священник — он его делает похожим, но таким преображенным — потому что, повторяю, икона это не портрет, — очень таким светлым. И вот на его ризе священнической он рисует васильки и пшеницу. Казалось бы, такой странный момент. У нас, может быть, где-то на Украине любят такие цветастые ризы, да, священнические, у нас это не принято. Но ведь это древние символы: василек — символ неба, потому что синий, а пшеница — это символ хлеба. Вот как один из первомучеников, Игнатий Богоносец говорил: я хотел бы, чтобы мое тело было размолото в хлеб, пшеницу и стало бы хлебом Божиим. Вот он даже через вот эти символы показал, что этот человек, страдавший за Христа, приобщен к небу и он стал этой пшеницей Божией.

К. Мацан

— Это же, по-моему, еще цвета «Троицы» Рублева. Кто-то из искусствоведов отмечал, что вот это те цвета, которые Рублев видел в жизни, поэтому они на иконе появились.

И. Языкова

— Вот да, хотела тоже сказать. Да, это можно сказать, то представление о рае, которое у древнерусских было. Это действительно, по-моему, Демина, такая исследовательница советского времени, сказала, что да, колорит «Троицы» Рублева — это васильки среди пшеничного поля.

• < Prev
• Next >